Вяткое землячество
Лого
региональная обшественная организация

Новости

- У каждого мастера есть образцы... Назовите, пожалуйста, такие имена в литературе.

- Тут оригинальным никак не быть: конечно, Пушкин, Лермонтов, Есенин в отрочестве. Тютчев, Блок, Гончаров, Шмелев, немного Бунин, Шергин, Рубцов, друзья-«деревенщики». Но всё перекрывает Священное Писание.

- Что для вас является источником вдохновения?

- В последнее время, да и вообще чаще, увы, писал не по вдохновению, а по необходимости. То есть русская современность использовала мою способность писать в своих интересах. И что ей было до того, что мое призвание ею подавляется.

- А какое значение имеет музыка для вашей работы?

- Огромное! Вообще, надо сказать, когда говорят, что у меня нет ни слуха, ни голоса, то со вторым, в применении к себе, я согласен. Да, голоса нет. Только петь со всеми «Символ веры» и (вчера на панихиде) «Со святыми упокой». Но что касается слуха… Как же у меня нет слуха, когда я помню огромное количество музыки. Даже я как-то составлял программу звучания музыки при прощании со мной (экое кокетство!), выбирал части из «Итальянского каприччио», Калинникова, Пятой Бетховена, Вагнера, Глинки. Но это было давно. У меня долгие годы была всегда включена на радио волна «Орфея» - радио классической музыки. Увы, сейчас и «Орфей» малость спустился в ад - реклама и сюда пришла. Оправдываются, что им выживать надо... А второе радио, которое я люблю, «Радонеж», оно вообще на народные копеечки, и до навязчивой рекламы не опускается.

Так вот, многие работы я писал в прямом смысле слова под музыку. В 1970-е, например, под Тома Джонса. Сейчас вот Вангелис, «Завоевание рая», еще ранее многое из Свиридова, Гаврилина, всегда советские песни из детства и юности. Была же та эпоха не глухонемой, а озвученной песнями свершения. В памяти всегда застольные песни опять же из жизни семьи. Отец знал их множество, особенно ямщицких. По дедушке отца я из ямщиков. Ради шутки однажды сказал, что маленького меня, чтобы не упал, клали в хомут.

Случайно услышанная при выходе из дома музыка может определить настроение на весь день. Бывает прилипчивая, назойливая мелодия, которую не скоро и молитвой прогонишь, а бывает и щемящая светлая грусть, и маршевая бодрость.

«Кармина бурана» Карла Орфа, особенно начало, вообще озвучила мою повесть «Люби меня, как я тебя» и театральную постановку.

Был знаком с композитором Георгием Свиридовым. Знаком с дирижером Владимиром Федосеевым, солистом Большого театра (бас) Александром Ведерниковым. А также знаком с Татьяной Петровой, Еленой Мкртчян, матушкой Людмилой Кононовой, Евгенией Смольяниновой, Татьяной Синицыной…

Может быть, я оттого так люблю музыку, что в детстве меня прямо перевернул фильм «Прелюдия славы». Он, конечно, простенький, сюжет «Золушки», но то, как мальчишка становится дирижером, волновало и давало силы. Как и «Мартин Иден» Джека Лондона.

Если пошел на тигра…

- Бывали у вас моменты отчаяния, неуверенности в себе?

- Еще бы! И доселе так. Оттого и дороги одобряющие отзывы читателей. Но вот что скажу: при отчаянии руки не опускались. Отказ напечатать, издать, поставить пьесу в театре всегда воспринимал без паники: не сказали же, что я бездарен, что это не нужно. Говорили: начальство не пропустит, цензура. Отчаяние бывало от безденежья, да и то временное. Неуверенности в себе не было: ну не получилось на этот раз, куда денешься, значит, пиши другое. Но не переделывал никогда по указке руководителей. Говорили: «Старик, надо переделать». Всегда спокойно отвечал: переделывать не буду, лучше не печатайте.

С юности любил восточную пословицу: не приходится бояться, если пошел на тигра. А любой литературный замысел - это зверь, которого надо победить. Не убить - взять в плен и выставить на обозрение. Кто полюбуется, кто и домой возьмет. А кто и мимо пройдет.

- Многим, кто с вами знаком, известно, что вы то и дело теряете зонты, перчатки, разные вещи… А что, как вам кажется, обретаете взамен?

- К тому, что теряю вещи то и дело, уже привык. Разоряюсь на очках, вчера вот опять потерял. А чтобы зонтов не терять, никогда с ними не хожу. Терял всегда перчатки. Оттого, видимо, что в детстве мама варежки крепила к тесемочке, тесемочку продевала в рукава, и варежки никогда не терялись. Валентин Распутин однажды привез мне из Италии суперперчатки, такие тонкие, белесые. Чтобы их не потерять, я не надевал их вовсе, носил в кармане. Но все равно потерял. Что говорить об остальных мелочах: шарфах зимой, кепочках летом, расческах, авторучках круглый год. «Я всё теряю и теряю, ну вот и совесть потерял», - так срифмовал о себе друг мой Анатолий Гребнев, такой же, вроде меня, вятский растеряша.

Взамен? Уже и ничего не нужно. Раньше хотя бы сожаление было. Сейчас потери - просто традиция. А традицию приходится блюсти.

- О какой загадке России хотели бы вы рассказать, помочь ее разгадать вашим читателям за рубежом?

-  Феноменальную живучесть, выживаемость России. Это птица Феникс. Кажется, всё - погибла, пропала, продана, и вдруг в народе взмывает какое-то необъяснимое чувство любви к Родине, Отечеству, Державе, к земле, отеческим могилам. Откуда-то берется сила, жертвенность. Сейчас тревожнейшее время, ибо накинута на Россию уже даже не паутина, глухое покрывало, под которым задыхаешься, становится нечем дышать. Надежда вся только на Бога. Иностранцам это трудно понять, оттого они считают нас какими-то ущербными. Так им легче жить. Есть в том накинутом покрывале все же какие-то отдушины, около которых держимся и дышим.

«До вечерней звезды»

- Как вы пришли к вере в Бога?

- Сами работы мои отвечают на этот вопрос. Уже в ямщицкой повести (1972 год) Анька-дурочка говорит духовные стихи, которые я записал, когда ездил в Сергиев Посад в 1968 году. Там же: «не от лампады прикуриваешь», то есть хороший человек. В «Живой воде» (1980-й) Варвара уже глубоко верующая и один из героев, Кирпиков, пытается перекреститься перед иконой. И названия книг: «До вечерней звезды», «Сороковой день», «Вербное воскресенье» - говорят о духовном.

Да, к Богу надо прийти. Но этот приход, он на всю жизнь. Начало его у меня в детстве. У нас в доме была икона, Пасху встречали радостно, да я и не помню, чтобы было какое-то насилие атеизма. Ужасов разорения церквей, сбрасывания крестов я не застал. Когда началось в 1960 году хрущевское гонение на Церковь, Господь укрыл меня на три года в армии. И, помню, в первое же увольнение пришел на Красную площадь. Она показалась мне маленькой - в кинохронике она огромна, - но от этого еще более дорогой. И долго был в соборе Василия Блаженного. Он назывался тогда музеем, но все же оставался храмом. Все девять приделов собора были в свое время освящены, и Ангелы Хранители стояли над алтарями. Незримо, думаю, приветил меня и Ангел Хранитель церкви Святителя Николая в Великорецком.

Я открыто ходил в храмы. Даже и студенток водил в Елоховский собор, в котором крестили Пушкина (повесть «Прости, прощай»). Но при том был в партии, парторгом факультета, позднее секретарствовал в издательстве «Современник», был членом парткома Московской писательской организации. Понять это не любящим Родину трудно. Для меня и членство в партии было служением Отечеству. А вышли мы из партии в один день с Владимиром Солоухиным. И я сохраняю благодарность и к тем партийным годам. Что мы имели от КПСС? Взносы, субботники, «коммунисты, вперед», первым вылезать из окопа.

- Вот читаю вашу повесть «Боковой ветер»… У вас была горечь от того, что вы не знали имени своей крестной? Ведь ваши сестры и братья крестных свои знали.

- Крестная и у меня, конечно, была, но кто она? Я ведь большенький был, помню свое крещение хорошо. Это год 1946-й, церкви тогда открывали. Привезли нас на лесхозовской лошади. Священник (потом узнал, что звали его отец Гавриил), как говорила мама, «весь обахался», впервые, говорит, у одной матери враз троих крещу. Это я описал в материнских рассказах и в повести «Боковой ветер». Как я ходил и выхвалялся: «Мишку с Алькой крестили, а я сам крестился». И еще: батюшка причащал, мне так понравилось Причастие, что я попросил: «Дедушка, дайте еще». Мама говорит: «Так голову с меня и снял», - то есть, ей было стыдно. Но и оправдывала меня: «Сладкого-то вы мало видели».

Так вот: и село мое, и церковь стоят на великом сибирском тракте. И конечно, по нему шли и ехали не только ссыльные, не только почта неслась («царь с дороги - почта едет!» - вот как говорили о тогдашней связи), но и брели обычные люди. Конец зимы, март, холод. И в церковь зашла - может, погреться, может, свечку поставить, может, то и другое, - женщина. В плохоньком пальто, какой-то армяк или тулупчик. И ее-то батюшка поставил быть моей крестной. Не знаю, была ли она у нас дома, откуда пришла, куда ушла. Но возводя событие крещения в символ, легко сказать - сама тогдашняя измученная Россия была моей восприемницей.

Музыка Божьего мира

- Если бы чуточку помечтать, какой птицей себя вы представили?

- Мне всегда нравились петухи. Бывают они такой красоты, что ни индюки, ни павлины, ни даже попугаи соперничать не смогут. А как поют! И как точно: по вселенским часам. Долгие века никаких будильников не было, жили по первым, вторым, третьим петухам. А насколько разнообразны их кукареканья. Молодые дискантят, старые солидно, басом. А как они о курочках заботятся, как рады, когда куры несут яйца, весь мир кукареканьем оповещают.

Красива чайка, но жадна, хуже вороны. Красив ястреб, но кровожаден. Ласточки хороши, да где-то уж больно высоко и неуловимо. А тут петя-петушок свой, родной, независимый.

- А цветы вы любите?

- Очень! Отец из леса всегда приносил маме цветы. И мы, вырастая, без цветов домой не возвращались. О, мальвы и астры наших палисадников, ромашки, колокольчики, иван-чай, васильки! Но странно, что позднее прикипел я к цветам, которых не знал в детстве: библейские лилии, ранние пионы, георгины, гвоздики, гладиолусы. Но всё для меня победили флоксы, их удивительное скромное благоухание, их недолгое предосеннее цветение, их неслышное, безропотное увядание, их, я бы даже сказал, молитвенный запах…

И музыки столько в мире, особенно в природе, ее надо уметь слушать. Это для меня главная музыка. Слушайте, как по-разному плещут листочками осина и тополь (у Заболоцкого шумят деревья перед дождем, «закрывается тополь взъерошенный серебристой изнанкой листа», тут звук еще и оживляется), как музыкален лесной ручеек, как шуршит сгребаемое сухое сено. А музыка волн? И разве хоть кто-то когда-то победил соловья? Да тот же ночной концерт лягушек...

Что тут можно добавить? Только вспоминать да жалеть, что многого уже и не услышишь.

И не оттого ли я никогда не дерзал, не учился музыке и живописи, что мне всегда казалась картина мира законченной. Нам хотя бы эти вот данные Богом краски и звуки мира усвоить. Но, конечно, есть и человеческие великие образцы. Есть пятая симфония Чайковского и пятая Бетховена, и «Катюша» есть. И, на все века, «Троица» преподобного Андрея Рублева. Разве это пересилить? Близко не подойти.

- Вы производите впечатление человека здорового, но я знаю, что вы и не просто болели, а перенесли пять операций под общим наркозом... Болезни только отнимают, или что-то и дают тоже?

- ...Еще жив? Значит, нужен Богу. Болезни мне были очень нужны. Нельзя же загонять организм в состояние усталости, в котором ничего путного не наработаешь: текст будет, а литературы не будет. Болезнь - это как раз именно отдых головы и тела. Так и поболейте, дайте им отдохнуть, а не спешите вновь и вновь запрягать себя в новые труды. Никуда эти труды не уйдут, никто назначенное вам за вас не сделает. Смотрите, как неистово занимаются своими телами и молодые, и старые, сколько гробится времени и средств для так называемого «поддержания в форме». Это поддержание искусственно, а искусственное ни в науке, ни в культуре многого не свершит.

Я так давно живу, что легко вспоминаю всякие там препараты и лекарства, которые якобы служили исцелению и всё дорожали, разоряли людей, и где они теперь? Что ж не исцелили? А того чудней всякие виагры, якобы для мужской силы. Зачем? Для чего? Для удовольствия? А оно зачем? Для радости жизни? Но ты же все равно помрешь, а с виагрой еще и быстрее.

Не очень весело я отвечаю на вопрос, но так оно и есть: болезни нужны, это милосердие к человеку. Вспомним несгибаемых русских старух: «Ой, давно не болела, Бог, видно, меня забыл». В болезни ты ближе к Богу. А по нашим больницам иди походи. Да запишись, да приди не вовремя, да копеечку, и очень изрядную, приготовь. А что, например, мне говорят врачи? «Что вы хотите? Возраст». Нет уж.

«Хвалу и клевету приемли равнодушно…»

- Вы смелый писатель?

- Слышал я о своей смелости, но какая смелость? Да я трус первостатейный, змей боюсь (в детстве на сенокосе испугался), а сказать смело, это что? Я же говорю всем известное, тут вся заслуга в том, чтобы сказать вслух. Я и говорю: это же правда. А за правду и пострадать полезно. Как меня только не обзывали за это. И что? Вспомним писание: «Блаженны вы, егда поносят вас и ижденут...». Так что злословящие меня меня же и спасают. В духовном понимании, клевета на кого-то переходит на авторов этой самой клеветы. Так что дело тут не в смелости совсем…

- Вас много и хвалили, и ругали. Чего было больше?

- Не знаю. У меня ощущение скрытой ко мне враждебности от «братьев-писателей», конечно, не от всех, но есть. Много лилось на меня грязи и в том, и в этом веке, в основном напраслины, но, с одной стороны, на каждый роток не накинешь платок, с другой... да другой уже и нет - уже пушкинский совет «хвалу и клевету приемли равнодушно» усвоен мною и принят к исполнению. Помню, меня возмутило отношение какого-то критика к Распутину, я сказал, что напишу опровержение, но Валя решительно воспротивился: - «Не надо». - «Но это же наглая ложь!» - «Ну и что? На такие случаи надо вырастить на себе слоновью кожу, ее не прошибешь».

А что пишут обо мне, я и не читаю. Ругают, хвалят, что с того? Книги бы читали.

В Москве в командировке

- Какое место занимает Москва в вашей жизни?

- Штука в том, что я никакой не москвич, хотя живу в Москве уже 58-й год. Да, так. Доселе меня некоторые знакомые спрашивают: «А вы надолго в этот раз в Москву?» То есть я и москвичом-то не смотрюсь. Был, есть и остаюсь вятичем. И живу на земле вятичей, древнерусского племени в междуречье Москвы и Оки. То есть живу тут по праву.

О, как мы, призывники 1960-го, ликовали, когда узнали, что служить будем в столице нашей Родины. Да еще и в ракетных войсках. Мы рвались в армию. Девушки тогда замуж за парня, который не отслужил, не выходили. Не служил, значит, какой-то бракованный. И служили мы по три года, на флоте даже четыре. А потом был прекраснейший вуз - московский областной пединститут.

  Как я любил (и доселе люблю, но теперь уже с болью) Москву! Я еще застал ее очень русской, даже домашней. Эти дворики, скверы… Как я жадно узнавал ее музеи, театры, библиотеки. Всю пешком измерил, особенно Бульварное кольцо. Сокольники, Измайлово, Архангельское, Кусково, Шереметьево, Коломенское, Кузьминки, Воробьевы горы... В институте заканчивал курсы экскурсоводов по Москве и работал с детьми, приезжавшими со всей страны. Позднее на телевидении много писал сценариев о московских улицах, о ее истории, об архитекторах Баженове, Казакове, о художнике Федотове, о Московском Кремле, писал о выставке русской иконы 1911 года, цитировал Анри Матисса: «Странно, что русские художники едут учиться в Италию, это нам надо учиться у русских». То есть поневоле создавался, что называется, базовый уровень знаний о великом городе.

  Но рядом шло и другое понимание Москвы как города жесткого и корыстного. Да и в нравах вольного. На телевидении тогда был стиль развязного поведения - мат, сигареты и всепоглощающий цинизм отношения к телезрителю. Они, мол, всё стрескают. Начинался КВН, выродившийся в скабрезные шуточки с кукишем в кармане, делали «Кабачок 13 стульев» (это-то неплохо, но все равно одна развлекуха). Потом всё задавила программа «Время», это как теперешние новости, но уже делаемые так, чтоб жить в России не захотелось. Но тогда все-таки человек труда много значил.

  Очень я благодарен Москве. Мне бы не стать писателем без Москвы. То есть писателем я бы и в Вятке стал, куда бы я делся, но! Написалось ли бы что из того, что написалось, и с какой степенью искренности? Я бы в Вятке запил… О, эти провинциальные знаменитости, эти сплетни, эта многовековая вражда меж людей искусства, эта зависимость от тупого начальства, описанного еще сосланным в Вятку Щедриным. Щедрин, конечно, писал желчью, но хотел быть услышанным, да и был. Бедная Вятка!

Так и закончу: спасибо, столица, но умереть хочу на родине. То есть и Москва родина, но в детстве я по ней босиком не бегал.

Принесите, пожалуйста, гамбургский счет…

- Какова ваша формула счастья?

- Как можно нам быть несчастными? В России живем, с утра завтракали и на ужин что есть. И ботинки тоже есть, пусть и рваные, но есть же. Ведь все несчастья от жадности, от зависти. Но, милые мои, пока вы недовольны жизнью, она проходит. Кабы их десять было, жизней. А одну как жить? Утром проснулся: слава Тебе, Господи, я в России. Засыпаешь: слава Тебе, Господи, я православный, я со Христом! И причащался недавно, и еще, даст Бог, буду. Выше этого счастья ничего нет и не будет. Неужели кто-то променяет Святое Причастие на мерседес? Ну, может, кто-то и променял бы, наверное. Жаль таких людей. Но нам не о них думать надо, а о том,  как попасть в «малое стало». В него бы попасть, да из него бы не выпасть. Есть корабль спасения в море житейском? Есть. И с него всё время спасательные круги летят. Хватайся за них. Но чтоб схватиться, надо руки освободить от всего, за что в мире ухватился. А это трудно.

- Вы не раз писали, что хотели бы быть драматургом.

- Проза более одухотворена, драматургия более зависима: ее же еще и сыграть надо, тут же еще и воля режиссера (пресловутое «я так вижу!»), тут и зависимость от оформления, звука, цвета и света, от кассы. А касса диктует низкопробные вкусы.

То есть я печалюсь, с одной стороны, что не получилось у меня театральной судьбы: с детства же мечтал, с другой радуюсь: это было бы одно расстройство.

Но вообще очень люблю театр! О, эти сцены репетиций в пустых залах, эти актерские буфеты, а сами актеры - дети в чистом виде: ссорятся, мирятся, сплетничают, интригуют, но! Но в театре есть и гамбургский счет. Стоит за кулисами актриса, на сцене в это время та, что увела у нее мужа, и актриса ее ненавидит. И ждет, чтоб та провалилась и опозорилась, но играет соперница так хорошо, что она первая кидается обнять ее и поздравить. Профессия их ведет от лицедейства к искренности.

- Как вы определяете настоящего писателя?

- Каким еще должен быть русский писатель? Православным, любящим Россию, землю, служащим Богу и людям. У нас, к сожалению, писателями считают умеющих писать, сочинять сюжет, пугать ужасами. Ну да, это писатели, но они не русские, пусть и на русском языке пишут. У них книги умирают быстрее, чем сами авторы.

А сюжет, что сюжет? это (по Монтеню) ходули, которые нужны слабому писателю. У Достоевского какой сюжет? Нынешние некоторые школьники потому и не понимают «Преступления и наказания». Какие мучения, какая совесть? Замочил старуху да и пошел с ребятами в кинуху. А в кинухе то же: весело «мочат» уже дичь покрупнее. В интернете, во всяких ютубах опять же «мочат». Что в этой мокроте выведется? Какие инфузории-туфельки? Какая вырастет жизнь?

…Только что узнал (жена в восторге и я): в Америке принято решение перейти в школе на ручки, даже не на шариковые, на перьевые! Ура Америке! Ура и Японии - запрещает деточкам айфоны. Одни наши люди всё цепляются за айфоны, уже стали как приложение к ним. И так-то ничего не читают, а тут и вовсе извилины выравнивают.

Уже давно меня поразило крохотное, секунд на 40-50, кино. Именно кино, я не оговорился: американские летчики на аэродроме заказали кофе, тут одному приказ на вылет. Прыгает в кабину, взлет, выходит на цель: деревня, дети (видимо, Вьетнам), нажимает гашетку. Бомбы, взрывы, пожар. Летчик возвращается, садится с друзьями за столик. Официантка приносит ему заказанный им кофе. Конец фильма. Это сюжет. Вас ужаснуло? Меня ужасает до сих пор. Это не война для них - электронная игра. В мире выращено гигантское количество безчувственных людей, у которых нет сострадания к чужой боли. Да это и у нас бывало. «Сосед, деревня горит!» - «Так это ж не на нашем конце».

Суммирую: писатель для меня - человек сострадательный. Но и воинственный. Нам завещано: своих врагов прощай, с врагами Божьими борись. И талант свой считай не заслугой за что-то, а обязанностью.

Чем гордиться? У нас ничего своего нет. «Свое только то, что при простуде из носа течет» (Преподобный Паисий Святогорец).

В аду сегодня… день открытых дверей!

- Хотели бы вы написать о Рае?

- Не осмелюсь на такое. Рай описан множественно людьми, побывавшими в нем. Апостол Павел был «восхищен» до седьмого неба и только то и сказал, что невозможно рассказать о том счастье, которое Господь приготовил любящим его. Того и глаз не видел, и ухо не слышало. И конечно, вспомним величие заключительных глав Откровения Апостола Иоанна, Апокалипсиса. Там показан Новый Иерусалим, не выстроенный на земле, а принесенный с неба. «Улица города - чистое золото, как прозрачное стекло». Ничто нечистое не войдет в него, «ворота его не будут запираться днем; а ночи там не будет».

  Тут остановимся, вздохнем в чаянии робкой надежды попасть туда, и обратимся к теме, окружающей нас, то есть к аду. Вот его я ощущаю: в аду живем. Почти в полном смысле уже в аду. Не на самом дне, но уже порог-то перешагнули. Проститутки, извращенцы в фаворе, богатство как честь, бедность как порок, разврат и пошлость - норма, вранье как доблесть, власть покупается, земля продается, а на западе и того страшнее - убийство стариков под видом избавления от страданий поощряется (эвтаназия)… Ну а у нас в школе история оболгана, литература - а ведь это предмет, учащий любви к Родине, - изгоняется из расписания. И всё покрывается жеребячьим ржанием над всем святым... Атеизм коммунистов сменился сатанизмом.

  А вот еще образ ада: сверкающие интерьеры банка, дорогие картины, кресла, вышколенные швейцары, культурные, четкие чиновники, лаковые девицы - чем не современные «слуги ада». Их инструменты погружения людей в бездну - ипотека, ссуды под проценты, займы, вежливая процедура обанкрочивания, разве не жуть?

Но есть утешение. Да, это ад, но все-таки не окончательный, пока что земной. Из этого ада можно вырваться. И нужно! Покаянием, исповедью, постом и молитвой. Другого способа нет, всё перепробовано.

Что касается ада настоящего, он тоже стократно описан. Он страшен! Он, для грешников, неизбежен. Спаси нас, Господи! 

«Вот моя деревня, вот мой дом родной…»

- Ваши близкие люди стали вам помощниками в творчестве, учителями? 

- Коротко: определяющее значение, конечно, имеют родители. К ним можно присоединить старшего брата и старшую сестру, они, подражавшие родителям, шли прежде меня по жизни, а я учился, делал, как они. Потом я, как они, невольно учил младших. Так и шло. Научили, прежде всего, труду. Это великое дело, когда труд не из-под палки, а осознается как необходимость выживания. Конечно, тяжело копать, поливать, окучивать, таскать воду, чистить хлев, пилить-колоть дрова... Но это же надо для жизни. Это заслуга родителей, что все эти труды для меня не были в тягость. Весело даже было: скатать половики, вынести во двор, выхлопать, вернуть в дом, а там уже сестра пол подмела, расстелить эти разноцветные дорожки, какая красота! А на столе уже общее блюдо - свежесваренный картофель с солеными грибами. Научили уважению к знаниям, чтению. Незабываемое из детства, как мама читала нам вслух зимними вечерами, когда залезали на теплую русскую печь и полати. Классику, сказки.

Учителя! Великие учителя детства и отрочества. Первый учитель Петр Фомич Смирнов в сапогах и гимнастерке. Всех и не перечислить. Физик Иван Григорьевич, химик Павел Иванович, литератор Ида Ивановна... Математичка Мария Афанасьевна сказала мне, это класс восьмой: «Стихи пишешь? Напиши в стихах про шар. В шаре вся геометрия, все секторы, сегменты, сферы и полусферы, хорды, дуги, диагонали, диаметры, радиусы...» И я выполнил этот мой первый социальный заказ. И сам играл главную роль, заключенный в подобие огромного глобуса. А всякие биссектрисы, острые и тупые углы смеялись надо мной и долго дразнили меня толстым. Это еще что: и толстым быть можно, а я же всегда читал. Читал как книгоголик, часто отказывался выходить играть, и меня прозвали, страшно вымолвить, запечным тараканом. Какая девочка полюбит мальчика с таким прозвищем? Тем более что я пошел в школу пяти лет. Но нисколько это не помешало мне закончить ее в пятнадцать.

Друзья, конечно, друзья. И в друзьях я всегда был счастлив: верные, надежные спутники детства и отрочества, юности, и армии, студенчества и взрослой жизни. Не буду никого называть: сердце заболит. Где вы, родные? Очень верю, что вы у престола Царя Небесного. Молюсь за вас. Может, оттого и остаюсь я почти один-одинешенек, чтобы из последних сил защищать те святыни, которые защищали вы, братья мои.

Жена, конечно, жена. У меня не было друзей, которые были женаты хотя бы дважды. Хотя в мире культуры это считается чем-то удивительным. Когда у меня в Доме журналистов обсуждали повесть «Сороковой день» (1981 год), то ехидно был задан вопрос, поддержанный аплодисментами: «Какой же вы писатель: пишете от руки, женаты один раз?»

Нам с женой нелегко друг с другом, особенно ей: попробуйте-ка быть женой писателя, но то, что мы с нею вместе до гробовой доски - это точно. Более умной, красивой, надежной женщины просто больше нет. Она гениальная мама, свекровь и теща, а теперь, особенно, бабушка. Она, уже скоро тридцать лет, из последних сил возглавляет нужнейший для России журнал «Литература в школе» и его приложение «Уроки литературы».

И детей, и внуков у меня так мало, что и пальцев ни на руках, ни на ногах не надо: раз, два и обчелся. Меня спасает их, увы, редкое, внимание. Но ведь у них свои дела, им нынче очень нелегко. Да и Господь не говорит нам, чтоб нас любили, главное, чтобы мы любили. А я их очень люблю!

Я и сейчас тоскую о море

- Вы говорили, что если бы не писателем стали, то моряком. Почему?

- Искусство кино ко времени моего детства было очень молодое, то есть очень заразительное. И вот фильм «Голубые дороги», простой по мысли, произвел вдруг такое сильное действие. Да еще вдобавок он был первым, мною увиденным, цветным. Еще и песня тогда была «У Черного моря» (Утесов пел), всё это очень повлияло, пусть ненадолго, на перемену мечты. Игры были в корабли (деревья высокие, на которые мы залезали и перекликались, как матросы на мачтах). Мечтали о тельняшках.

Потом вернулся к книгам, а друзьям говорил: я буду писатель как Станюкович, то есть пишущий о моряках.

В 1970-м был на учениях на эсминце «Отрывистый» (наверное, уже на металлолом разрезали), о, это очень помню. Капитанская рубка, команды, читанные в книгах, виденные в кино, а тут наяву, при тебе: «С якоря сниматься, по местам стоять, отдать швартовы, малый вперед...» И это: «Команде пить чай». То же испытал, когда несколько раз ходил на больших кораблях в Святую Землю. Особенно быть одному, ночью, на верхней палубе под звездами. И рассекаемая вода, и пенистый серебристый след за кормой, а днем знакомый дельфин, прыгающий за мной от Константинополя до Хайфы.

Флотоводцы Нахимов, Истомин, Корнилов. Много раз кланялся их общему захоронению на Малаховом кургане в Севастополе. И, конечно, святой Феодор Ушаков.

Я и посейчас прямо-таки тоскую о море. Только бы свидеться с ним не на пляже, средь отдыхающих, а где-то подальше. Забрести в воду, окунуться, проплыть и лечь на спину... О, хотя бы, хотя бы, еще разочек хотя бы сбылось.

…И спустя месяц: так долго отвечал на вопросы, что успел осуществить мечту - был на море. На совещании учителей-словесников в Евпатории. А это город нашей любви с Надей. Работали в пионерлагере «Чайка», первое лето жених и невеста, второе муж и жена. Сейчас, через 52 (!) года, главный редактор журнала и ейный муж. И конечно, кинулся я проведать «Чайку». А их уже две. Выскочил из маршрутки на первой, шел долго до второй. Обе неприступны: охрана, заборы, к морю не подойдешь. Да, не надо надеяться на встречу с прошлым, его уже нет. Но оно есть во мне, и заглушил я в себе печаль невстречи долгими прогулками по улицам прекрасного города, поездкой в Свято-Успенский монастырь и к бахчисарайскому фонтану слез. И конечно, раннеутренним и поздневечерним купанием. Но как мало, как кратко! Как хочу опять в акваторию и спокойную Евпаторию.

*****

«Вятский жаворонок»

Интервью с Православным писателем Владимиром Николаевичем Крупиным. 

«Великая радость - быть собеседником Владимира Николаевича Крупина, очевидцем его писательских буден и праздников, тревог и радостей, заслушиваться, наслаждаться его образным языком», - говорит Инна Воронова (Воскобойникова), биограф известного писателя. Сейчас она работает над книгой о Владимире Крупине «Вятский жаворонок». В эту книгу войдет и эта, уже вторая по счету, беседа-интервью* с замечательным русским писателем, первым лауреатом Патриаршей литературной премии (2011 год) Владимиром Крупиным.

* Первое интервью опубликовано в журнале «Лампада» № 12 за 2017 год.

Жизнь на земле - школа простоты

- Владимир Николаевич, если бы была чудесная возможность вернуться на время назад, в какой уголок своего прошлого вы бы заглянули? Какой бы эпизод повторили?

- О, я бы еще у этой «машины времени» вертолет попросил и за десять минут пролетел бы и над своим селом, и от него слетал бы во все стороны света, где все дороги и тропинки исходил: к реке детства, на наши заречные луга, в леса, куда ходили за ягодами-грибами, увидел бы знакомые деревни, поля - о, если бы! Озарилось бы в памяти души счастье сенокоса, костры и купания, песни и танцы наших вечеров.

Но это счастье могло бы повториться только в случае, если я полечу и в том времени, и над теми деревнями. А если сейчас, то лучше не надо: это одно горе - смотреть сейчас на мою родину: умирают деревни, а то их вовсе нет, обмелели речки, высохли пруды, задичали поля, вырублены леса...

Но такая «машина времени» есть - она во мне, и не на десять минут, а даже и на часы воспоминаний. Она сама по себе включается, когда мне тяжело, и время моего детства приходит ко мне, как спасательный круг к тонущему.

- «Настоящее богатство, которым ты действительно сможешь обезпечить жизнь своего ребенка, - это богатство простоты. Истинное сокровище - это простота: простая душа, простые мысли, простая жизнь, простое поведение. Пусть твой ребенок научится у тебя жить спокойно и мирно», - эти слова принадлежат архимандриту Андрею (Конаносу).

Вы педагог, тонко чувствуете деток, может, подскажете, Владимир Николаевич, как в век компьютерных технологий научить деток этой простоте, чтобы они от малого были счастливы?

- Меня бы кто научил! Сапожник без сапог - вот кто я. Других детей учу, своих не получается. Уже и не пытаюсь, только молюсь, полагаюсь на милость Божию. Но меня-то кто учил? Великое из великих счастье, что я родился именно у своих мамы и папы. Но ведь и мои дети тоже от мамы и папы. Да, так, но мои-то мама и папа - люди от земли. От леса и реки, от поля и огорода. Из православных семей. Счастье, что телевизор увидел я только в девятнадцать лет в армии. Что знал уже к тому времени, как достается хлеб, как зарабатывается каждая копейка, испытал бедность. Научился дорожить семьей, друзьями. Такого наследникам моим не досталось. Мы с женой растили их на московском асфальте. Ни дачи, никакого даже крохотного участка земли, кроме цветков на подоконнике. Ни собачки во дворе, ни самого двора, ни русской печи. Ни коровки в хлеву, ни пения петухов. Ни радостей сенокоса, ни рыбной ловли. Ни купания в реке, воду которой пили мы в любом месте, и вода эта была целебная. Замков не помню. Зимние снега, метели, бураны, летние ливни и грозы - разве это может быть в Москве? То есть мое ощущение родины, трудов на земле не могло привиться моим детям и внукам. На пальцах понятие родины не объяснишь. Оно в примере жизни. А в Москве какой пример я мог подать? Книги вслух читал? О жизни русской? А жизнью жил не русской, оторванной от земли. Они хорошие, мои дети и внуки, умные, красивые, но они опылялись жизнью во многом искусственной, обезпеченной. Вот папа-мама, вот магазин. И всё есть, и всё доступно. Вот папы-мамины карманы, вот покупки. И всё есть, и всё доступно. А это самая питательная среда для выращивания эгоистов.

Так что же, что я могу подсказать? Горожане, заводите обязательно хотя бы маленькие дачки, если уж нет возможности совсем переехать в сельскую местность, так скорее защитите детей от соблазнов мира сего. Жизнь на земле - вот школа простоты. Да, и еще. Чем больше детей в семье, тем легче их выращивать. И тем дешевле даже. И - главное - Православная Церковь!

«Я учился у своих студентов…»

- Вы преподавали в Московской Духовной Академии. Я встречала ваших выпускников, они уже давно служат на приходах, есть среди них даже Архипастыри. И воспоминания о ваших лекциях у них самые светлые! А какие воспоминания остались у вас?

 - Да, преподавал. И самому не верится. Только что был в Лавре, а в Академию зайти постеснялся. Будто эти годы преподавания были не со мною, но ведь были же! И не просто многое дали мне, а осветили и освятили мою жизнь. Не я студентов учил, а сам у них учился. Одна лекция в неделю (чаще среда), а начинал к ней готовиться уже с четверга. Великая для меня школа. Робел, входя в аудиторию. Вставали. Дежурный читал «Царю Небесный», докладывал об отсутствующих. А однажды они - а это человек 30-40 - эту молитву грянули всем хором. После лекции пришел в профессорскую, спросил преподавателей, почему так. Всегда читали, а тут запели. «Это вы им понравились». Так или не так, но эти годы очень меня вырастили и в умственном, и в духовном смысле. Я преподавал курс Православной педагогики, но ассистировал и на предметах «История Церкви», «Христианство и литература». Незабываемая библиотека Академии, её ангелицы Лидия Ивановна и Вера Николаевна, тишина её залов, накопленные веками книжные духовные богатства. Меня даже допускали в фонды…

В полшестого утра открывается метро, бежишь на первый поезд до станции Комсомольской, до Ярославского вокзала, на электричку до Сергиева Посада. В дороге утреннее молитвенное правило, акафист Преподобному Сергию. От платформы через Блинную горку - в Лавру, к раке с мощами Преподобного Сергия. Потом в Академию на завтрак. Ходил на лекции и к Алексею Ильичу Осипову, и к Владимиру Александровичу Юдину, и к Михаилу  Михайловичу Дунаеву. Учился у них. Но все равно плохо научился, читал свои лекции торопливо. Правда, когда чувствовал, что не дошло до студентов, то возвращался к началу и повторял. Но уже по-новому.

Студентов всегда любил и жалел. На экзамене по истории Церкви пытался вытянуть «тонущего» студента и задал ему простейший (для Академии) вопрос: «Какие главные вопросы обсуждал Стоглавый собор?» Преподаватель Владимир Александрович, которого студенты боялись до трепета, но и уважали, сказал мне при них: «Владимир Николаевич, не портите мне студентов иллюзией легкости получения образования. У нас не Оксфорд: верховой езде и гольфу не учим».

Студенты мои преподавали в воскресных школах, ходил и с ними. И видел, как мало нужной литературы было тогда для детей. Оттуда начались мои книги о святых местах Православия (я уже летал на Ближний Восток), о святых, о путях воцерковления…

Конечно, каждую неделю причащался. И незабываемая Среда Акафиста в Покровском храме Академии. Три хора: справа, слева, вверху. Но рассказать не получится, надо хотя бы раз на этой Среде побывать.

В семинарию ходил за хлебом. Дома всегда его ждали. Брал два хлеба. Один привозил целиком, другой мог и не привезти - раздавал нищим. Тогдашние нищие были хлебу рады, теперешним деньги давай. Хотя просят «на хлеб». Не осуждаю. Да, Академия, Академия, Лавра! 

 Живу в пространстве своих ненаписанных книг

- Чего же больше в вашей профессии писателя: радостей или огорчений?

- Конечно, огорчений. И даже полное разочарование в профессии. А ничего другого делать уже не могу. И как, и кто уловил меня мечтой о писательстве? Казалось тогда: вот осчастливлю мир. Писал: «Отец, я сделаю то, что ты не успел свершить». Оказалось обещание болтовней - не только не свершил, а при моей жизни мир стал только хуже. И от сына не жду, что он запряжется в те же оглобли, что и мы с отцом и дедом, нет, другие поколения идут за нами. Ничего им наше святое не свято. Понятия родины, подвига, родной земли у них размыты. Вот с таким горем в душе как доживать?

- Думаю, вы преувеличиваете.

- Хорошо бы. Другие понятия ворвались в умы и сердца. И я, говоря о совести, к кому взываю? К одному из десяти? Из ста! Много раз, выступая, ловил на себе недоверчивые, иногда просто враждебные взгляды... «Мы вам верим, - сказала недавно одна мама, - но сейчас всё другое, и так, как вы раньше жили, никто уже не живет. И не делайте наших детей несчастными».

- А я помню совсем другие встречи читателей с вами…

- И я помню, и благодарен за них. Но это почти всегда были деточки до класса четвертого-пятого. А дальше им головы запудрит зубоскальство интернета. И развлекуха телевизора. И нерусские ритмы песен и мелодий по радио. Уходит из России и наша музыка. Музыка, слово - ведь это фундамент нации. Его из-под нас вырывают. Мы шатаемся и, не приведи Бог, рухнем.

- Ни за что!

- Да ведь и я не хочу верить в плохой исход. Нет! Но лучше преувеличить опасность, нежели недооценить её. Будем верить в лучшее. Ничего другого не остается. С нами Крестная сила!

- Но как же все-таки взращивать в молодежи любовь к родной культуре?

- Знаете, иногда бывает наоборот: мнения иностранцев о нашей культуре, о нашей истории влияют сильнее, чем все наши самые правильные слова. Например, у женской половины великий авторитет Коко Шанель, все её знают - это знаменитая диктаторша моды в одежде и запахах. И вот нашел у нее высказывания. Цитирую: «Русские очаровали меня... Русские подобны природе, они никогда не бывают вульгарны». А вот ее слова об Америке: «Америка пропащая страна, там ценят только комфорт». Или о Франции: «В Париже каждый пробивается с помощью локтей». А вот это выражение самое восхитительное: «Если человек любит деньги, значит, он болен».

Замечал, что на женщин эти высказывания действуют. А Айседора Дункан? Как она клеймила американцев. Легко найти. Так что «гран мерси» этим дамам.

- Как у вас появляется замысел новой книги?

- Не знаю, как у других, а у меня во многом из чувства протеста, из желания противостать оскорблению нравственного чувства.

Повесть «И вот приходит мне повестка» стал писать после того, как увидел журналистов одного телеканала, которые вместе с юристами учили молодежь, как «закосить» от армии. Всё во мне возмутилось: я вспомнил, как мы рвались в армию, каким святым для нас было звание защитника Отечества!

Повесть «Люби меня, как я тебя» создавалась как протест против оскорбления понятия любви, превращения её в партнерство, в средство для достижения материальных выгод. «А вы изменяли мужу? - допрашивает ведущая участницу шоу, - нет? Ну что вы такая отсталая? Изменяйте непременно, это очень освежает жизнь». Сразу сел писать свой ответ на это…

Но раньше еще были повести «В Дымковской слободе» и «Большая жизнь маленького Ванечки». Они против «поттеризации» и «покемонства» детства, они защищают семью, в которой любовь и согласие традиционно русские, православные. Повести мне еще дороги и потому, что я писал их после тяжелых операций, и они лечили меня лучше всяких лекарств.

…Как же безжалостно обокрали все эти «гаджеты» нынешних детей! Куцые электронные игры, развращающие компьютерные сайты, примеры из книг и фильмов, где нечистая сила машет хвостом на каждой странице, страх перед улицей, постоянное несчастье от невозможности быть с родителями не десять минут в день, отсутствие в детстве реки, леса, домашних животных, возможности приучиться к ремеслам, замена всего этого синтетической жвачкой голубого экрана… как только еще они держатся, вырастают все-таки порядочными людьми?

У меня было счастливейшее детство - я вырастал без компьютера и телевизора, но было всё то главное, что входит в понятие Родины.

…А вообще-то я постоянно живу внутри пространства своих еще не написанных произведений. О, какой я великий писатель моих ненаписанных рассказов и повестей, о!.. Никому так не написать, как они слагаются в моих душе и сердце. Но часто там же и остаются… Может быть, только ими и жив. Потому что понимаю, что начни я их записывать, они умрут на бумаге, и я вместе с ними.

- Можете представить, что ваши книги никто не читает?

- Представить можно, пережить нельзя.

- Гоголь прекрасно шил, Даль, Чехов и Булгаков лечили людей, Пришвин был землеустроителем... А у вас есть вторая профессия?

- Нет, похвалиться нечем. Сельский мальчишка, я просто обязан был уметь и умел строгать, пилить, косить, знать технику. Конечно, старший брат всё делал лучше меня, но не успел я чему-то от него научиться, как подпер всё умеющий младший брат. Но скворечник, полку мог сделать. На токарном станке работал, на фрезерном. На тракторе, на комбайне. Всё потом в армии пригодилось. И БМП, и БТР, и танк водил.

Но более техники прилегало к сердцу крестьянство: кони, сенокос, осенние работы в колхозах. Всегда какие-то радостные: уборка картошки, теребление льна, труды на зерносушилке, много всего. И как-то особо не хотелось вникать в то, как подшить валенки, прибить подметку, потому что всегда это делали братья. Но и лодырем не был, дрова всю зиму пилить-колоть, воду носить - всего доставалось. Но это и была жизнь, и ничего в ней не было «крепостного». Либералы в 1990-х пищали, что в советское время детей эксплуатировали. Так дети и вырастали от такой «эксплуатации» закаленными к жизненным невзгодам. Не на Болотную площадь бежали митинговать, а к трудам во славу Отечества.

И не надо о писательских трудах думать как о чем-то необыкновенном, таком, что даже оторваться от них и сходить за картошкой неприлично. Работа и работа. Ну да, специфика, ну да, не такой, как все. Да ведь и все не такие, как все. 

Мне силы дает Святое Причастие…

- Вы всё время в дороге - или по московским улочкам, или по дорогам России... И ритм ваш таким остается уже на протяжении многих лет...

- И сам, признаюсь, не могу понять, как же я позволил жизни так вот лихо закрутить меня, что приходится с годами не снижать, а только усиливать скорости жизни. Оно и хорошо: вроде и не стареешь, да оно же и плохо: совсем почти не работаешь. То есть если принимать за работу выступления, какие-то предисловия к чужим книгам, статьи - отклики на современность, то да, работаешь, и много. И это, получается, тоже дано мне Господом Богом, и это могу, и это нужно, но главное-то для меня, несомненно, это писательство. Это и самое трудное, но это и самое любимое. Столько во мне задумок, столько на бумаге почеркушек, набросков (их друг мой художник называл забросками, «они же все забрасываются в будущую работу»), а где их воплощение в страницы и книги? Замыслы, заброски уже еле живы, они живые, но всё живое имеет сроки жизни - умирают, как рыбки, выброшенные на берег.

- А когда отдыхаете?

- Да никогда. К старости я стал быстрее бегать, чем в юности. И сразу предвижу вопрос: откуда беру силы? И сразу отвечаю: только с Божией помощью. Только! Никаких спецпитаний, упражнений. Вспомните монахов - по сто лет жили, питание: хлеб и овощи. Они физзарядку не делали. Смешно представить схимника, который, помолясь, начинает махать руками-ногами, приседать, отжиматься, вращать туловищем. Не представляете? И я не представляю.

Великую силу дает Святое Причастие. Вот и молюсь вслед за святыми отцами: «Даруй ми, Господи, чистою совестию даже до последнего моего издыхания достойно причащатися святынь Твоих, во оставление грехов и в жизнь вечную».

Из молитвы понятно, что источник силы и святости подается тому, кто приходит к нему с чистою совестью и причащается достойно. О себе сказать ничего не могу, ибо грешен, и весьма грешен. Но надеюсь на несказанную милость Божию.

- Ваше любимое время года? Любимое время суток, кроме утра, конечно. Ведь то, что вы «вятский жаворонок», это уже выяснили... Как относитесь к своему возрасту? Поделитесь…

- Весна - мокро. Зима - холодно, а теплая зима - еще хуже. Осень - чудо чудное, диво дивное, но всё убивают «отдаленные седой зимы угрозы». То есть, вы поняли: пока отвечал на вопрос, пришел к мнению: да, это лето!

Любимый возраст? Давным-давно, год 1974-й, написал: «И Кирпиков понял, что наступило самое радостное время в его жизни - старость».

Любимое время суток? Тут только то, в которое работаешь и не ленишься молиться. В основном в любое время суток занимаюсь не тем, чем должен. «Не то делаю, что хочу, а чего не хочу, то делаю».

- Быть гурманом в пище - это грех?

- Я это слово и знать не знал. И к еде я клинически безразличен. Конечно, есть какие-то блюда, которые нравятся, это естественно. Но если их нет, не стенать же. Вот ответ батюшки на мой вопрос о посте. Спрашиваю: «Я в дороге буду, можно пост нарушить?» Он: «А что, разве там хлеба и воды не будет?»

У нас взвинчен интерес к материальной стороне жизни, в которой основное - еда. Это и для вытягивания денег из бедных и богатых, и для их отвлечения от духовной жизни. Дух Святой как же в нас войдет, если мы переполнили себя пищей и питием? Честно говоря, переедание и у меня бывает. Вот уха понравилась, отчего бы и вторую тарелку не попросить? Но уха бывает так редко, что не грешно и покушать. Тем более с годами стал равнодушен к мясным продуктам. Рыба, творог - дело другое. Организм наш нас и умнее, но и коварнее. Умнее - диктует тягу к чему-то нужному для жизни, а коварнее - не знает меры в том, что ему понравится. Уже понимаешь, что наелся, а рука еще тянется. Вот бы научиться себя обрывать в этом порыве к сытости. Идет пост, употребляю постные блюда, но и ими можно не только на-сыщаться, но пре-сыщаться. Так что я грешу в пище, но хотя бы не гурманствую. Гурманство все-таки не чревоугодие, ни тем более не гортанобесие, то есть всё же не обжорство. А сколько чудных страниц классики посвящено еде. Гаргантюа, Пантагрюэль, Петр Петрович Петух, два щедринских генерала... и рядом герои Шаламова, Солженицына, Белова, Астафьева, Распутина... «Мамка, ись хочется». Незабываемый рассказ из «Последнего поклона» «Уха на Боганиде», всё о еде. Но еде как средстве продления жизни и только. Едим, чтобы жить, а не живем, чтобы есть.

Я помню День Победы!..

- Вы говорили, что любимый ваш праздник 9 Мая. Какие чувства, воспоминания, думы у вас в святой день Победы?

- Вы знаете, это очень серьезно. Серьезно в том смысле, что мы видим: Россия стоит поперек горла Западу, Америке. Еще бы - мы не принимаем их навязываемого нам образа жизни. Какой это они несут мировой порядок, когда извращают установленный от Бога порядок жизни?

Девятое Мая - это символ Победы! А нам нужно ощущение Победы. И марш Безсмертного полка - это не пропагандистская акция, а единый порыв - отдать поклон тем, кто свершил подвиг спасения России.

Немного, конечно, но все же я помню 9 мая 1945 года. Мне было четыре года. Но общее ощущение осталось. Слезы радости, причитания и песни - всё слилось тогда в этот день. Выносили из домов столы, добывали из подполий у кого что было, какая еда, все остатки,  несли на общее застолье.

И главное помню - это уверенность, что, победив фашизм, мы навсегда убили войну, что наступил мир во всем мире. Что люди наконец-то что-то поняли… Но нет. Многое спасла война нашей пролитой кровью - вернулась Церковь, ожила патриотическая литература… Но многим надеждам того времени сбыться не было суждено… 

А потому что не научились по-настоящему благодарить Бога. Ведь и Победа - от Него. Хотя вот это всенародное счастье единения сердец, которое мы испытываем в День Победы, оно очень утешает и не дает унывать. 

«Будь сам хорош, все хорошими будут»

- Какой самый памятный подарок вы получили в жизни?

- Как-то меня не коснулось увлечение оригинальничаньем: в одежде, подарках. Меня окружали нормальные люди, дарившие вещи, для жизни необходимые. Дорогих подарков не было (по денежному эквиваленту), но дорогих по сердечности (шарф, редкая книга, пачка писчей бумаги...) было много. Очень помнятся подарки по тому, кто их дарил. Писатель Василий Белов всегда привозил в подарок чай, храню до сих пор его нарядные жестяные шкатулки для чая, писатель Валентин Распутин дарил авторучки, даже рубашки со своего плеча. Последняя от него рубашка совершенно новехонькая, она предназначалась для него, её везли ему из Омска ко дню рождения, за несколько минут до которого он ушел из земной жизни. И мне её отдали. А еще от него нефритовый нож. Подарил на берегу Байкала у памятника на месте гибели друга своей писательской юности драматурга Александра Вампилова.

Главные подарки, конечно, от жены. Уж кто-кто, жена знает, что мне идет, что не идет, что мне надо, что не надо.

…Отвечаю на вопрос, поднял глаза: да вот же они, главные самые подарки - это иконы и картины.

- А кто вам дал самый ценный совет?

- Не совет даже, советы. Как поступать в жизненных ситуациях. Это мама. «Смеются над тобой? А ты еще громче смейся», «С дураками не связывайся, плюнь да отойди». И еще. О лести: «В глаза хвалят дураков, а кто ругает тебя, тому поклонись». О милостыне: «Лучше всего потайно помогай, Бог увидит». И еще: «Ноги береги, с ног простывают», «В постели не залеживайся, не растягивайся. Проснулся - сразу вставай». И вообще материнский голос всегда во мне звучит. Вот её совет на преодоление всех обид и несправедливостей, обращенный к обидчикам: «Дай Бог вам здоровья, а нам терпения». «Будь сам хорош, все хорошими будут».

И отец, и мама настолько со мною всю жизнь, что я даже и не задумывался, чему они меня научили. Это великая милость Божья ко мне, что они такие: красивые, добрые, любящие, никогда ни за что не наказывающие. Меня после первых книг и публикаций хвалили за язык. А я всё думал, какой такой язык? Но это было великое сокровище, которым владели православные рабы Божии Николай и Варвара. Живу и говорю, как они. И пишу, как говорю.

Отец... А ведь, по сути, я полное его продолжение. Он не охотник, не рыбак, и я ни к чему такому вот сугубо мужскому не пристал. Он научил главному - жизненному поведению. Я уходил в армию, он сказал на прощание два завета, оба очень жизненные. «От службы не бегай, на службу не напрашивайся». И: «Вперед не суйся, сзади не оставайся». Так и живу. Он никогда не гнался за деньгами, был до изумления неприхотлив. Честен до последней копейки. В одежде был скромен. Очень радовался, когда мы, его сыновья, дарили ему свои рубашки. Много, своим единственным глазом, читал. Знал наизусть русскую поэтическую классику. За всех нас переживал, хотя иногда не знал, кто в какой класс перешел. Очень ответственно подписывал дневники за неделю. И за мои трояки и пары никогда не ругал. «Это, Владимир, надо подтянуть», - только и всего.

Уже я и членом Союза писателей стал, а всё был для него ребенком. Сижу за пишущей машинкой, он переживает: «Владимир, не перетруждайся». Письма писал всегда бодрые, веселые. Всегда читал газеты, всегда переживал за события в стране и в мире. О любви к нему написал я рассказ «Отец, я еще здесь».

- Какой у вас был в жизни самый необдуманный, дерзкий поступок?

- Думаю, это самовольная отлучка из нашей военной части Московского округа. Я дружил с девушкой, у нас была пылкая юношеская влюбленность. Она - студентка в Иваново. Переписка у нас была ежедневная, письма летели к ней и от нее ласточками. И вдруг всё оборвалось. Пишу - молчание в ответ. Весь извелся. И вот - а это было на грани уже безумия - рванул к ней в самоволку. Как меня не засекли патрули, как я сел в поезд, приехал в другой город, пробыл день, уехал обратно, вернулся в часть, как?..

- На что вам так и не хватило смелости?

- Бросить всё и уйти в монастырь.

Записала Инна Воскобойникова 

 
Что такое «Вятское землячество»
В нашей шумной и большой Москве?
Это как проверка нас на качество
В верности родимой стороне…

                                            А. Шурыгин

Праздники России

GISMETEO: Погода по г.МоскваGISMETEO: Погода по г.Киров




2009 - 2018
Вятское землячество в Москве